Если приедешь из страны, где стоматологу отдают кучу денег за то, чтобы рот выглядел так, будто в нём ничего не делали, Узбекистан освежает. Здесь инвестиция идёт прямо в рот.
Золотые улыбки на улицах.

Но откуда-то ведь должно браться золото, которым заставляют сиять улицы. Люди не рождаются с золотым блеском в глазах и двадцатью четырьмя каратами в дёснах. Для этого есть Зарафшан. Город, само существование которого — географический абсурд.

Смотришь на карту: пустыня Кызылкум. Песок, пыль, жара, пустота. И вдруг — посреди ничего вырастает город.

Когда-то советские инженеры посмотрели на эту пустоту, сплюнули пыль и решили: «Построим здесь город. Потому что здесь есть золото». А если в Советском Союзе решали, что посреди пустыни должен появиться город, город появлялся. Никто не спрашивал, хочет ли этого пустыня. Или люди.

План был.
План был законом.
Единственная причина существования Зарафшана — Мурунтау.

Мурунтау — не «маленькая ямка посреди степи». Это крупнейший в мире открытый золотой рудник. Яма настолько огромная, что, стоя на её краю, теряешь ощущение реальности быстрее, чем среди фальшивых замков Magic City в Ташкенте. Это кратер, который смотрит не в космос, а в тёмное сердце Земли. Яма, производящая богатство, которого ни один шахтёр никогда не подержит в руках.

В советское время здесь действовала закрытая система. Не просто «закрытый город», а физический и психологический пузырь. Садясь в поезд до Зарафшана, ехал не просто в город — попадал в самый секретный золотой котёл страны. Система была простой: пустыню брали в кольцо оцепления, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Потому что золото тяжёлое, а у людей пальцы лёгкие.

Золото добывали в промышленных масштабах. Если перед тобой тонны земли, а где-то в них затерялся грамм золота, пинцетом его не ищут. Берут целую гору, перемалывают в порошок, пропитывают цианидом и смотрят, что останется. Это химия. Или колдовство. Или и то и другое.

Советская промышленная романтика: яд, пыль и огромные самосвалы, которые издали похожи на ночных мотыльков на вьетнамском острове Фукуок, а вблизи весят сто тонн.

Куда уходило золото? Прямо под контроль государства. Не в сумку, не в чемодан. Оно двигалось эшелонами под охраной людей, которые не улыбались. Даже золотой улыбкой. Золото отправлялось в Москву, чтобы кто-то мог вписать в бумагу новую цифру. Цифра была большой. Саму цифру не показывали.

В Советском Союзе золото делили на две части. Одна часть шла государству. Вторая часть шла государству. Третьей части не существовало. Простая математика, понятная даже шахтёру. Но человек — существо изобретательное. Особенно когда стоит на краю кратера и смотрит вниз, где тонны земли соседствуют с граммами мечты.

Я спросил одного старого шахтёра: «Тяжело вам?» Посмотрел так, словно его спросили, мокрая ли вода.
«Тяжело? — переспросил он. — Гора тяжёлая. Цианид тяжёлый. А мечта — мечта лёгкая».

Не стал спрашивать, что это за мечта. И так знал. Мечта — это однажды, однажды открыть рот, а там золото. Не мечта, а настоящее золото. Как в Зарафшане. Как в Мурунтау. Как везде, где люди копают, надеются и продолжают копать, даже когда надежды становится меньше, потому что надеяться тяжело, а копать легче.

Там, где есть золото и закрытая система, появляются легенды. Потому что человек изобретательнее любой советской службы безопасности. Рассказывают истории о мужчинах, которые пытались выносить золото между зубами. Не в виде коронок, а переплавленными кусочками, надеясь, что никто не заглянет им в рот. Рассказывают и о рабочих, которые отливали из золота гайки и болты, прикручивали их к машинам, а потом пытались вывезти как металлолом.

«Что это?» — спрашивал охранник.
«Гайка», — отвечал рабочий.
Гайка была тяжёлой. И жёлтой.
Охранник был уставший и хотел домой.

Кому-то удавалось, кого-то ловили. Те, кого ловили, больше не рассказывали. А те, кого не поймали, вероятно, позже пили чай в Самарканде и смотрели на площадь Регистан с таким же умным видом, как и автор этих строк.

Сегодня Зарафшан открыт. Или почти открыт. Или открыт так, что никто не знает, открыт он или закрыт. Граница размыта. Как пыль. Как цианид. Как вещи, которые существуют, но которых не видно. Вместо советской системы теперь капиталистическая реальность, которая выглядит точно так же, только вывески новые. Карьер стал ещё больше. Золото по-прежнему куда-то движется, там его взвешивают и проверяют, а люди всё так же улыбаются.

Смотрю на свою руку. Золота на ней нет. Смотрю на кроссовки — они покрыты жёлтой пылью Кызылкума. Пылью, в которой, возможно, есть пара атомов золота из крупнейшего месторождения мира.

Кроссовки теперь ценные. Или нет. Смотря как измерять.

Еду дальше. На белом Chevrolet. Потому что даже в золотом городе ни на чём другом не ездят.