Шахи-Зинда. Самаркандское кладбище.

Иду по аллее, которая шире моей домашней улицы. По обеим сторонам стоят большие сооружения – не могилы, мавзолеи. Высокие. Красивые. Дорогие. Сколько должна стоить здешняя жизнь, чтобы смерть могла позволить себе такой адрес?

Смерть, похожая на жизнь, или жизнь, похожая на смерть. Зависит от времени суток. Утром, когда светит солнце и кто-то убирает, это жизнь. Вечером, когда солнце исчезает, уже не поймёшь, что именно.
Люди гуляют, разговаривают, сидят, едят.

Видел женщину, которая принесла миску фруктов. Не для себя. Для кого – не знаю. Может, на могилу. Может, себе. Может, и туда и туда. Не спрашивал.

На кладбище есть кафе. Настоящее ли это кафе или просто место, где люди сидят? Но там есть стол. И стулья. И кто-то сидел. Сел и я. Не то чтобы хотелось. Но если кто-то садится, садишься тоже. Сосед напротив смотрел в сторону могилы. Или не на могилу. Просто смотрел. Смотрел и я. Смотрели вместе. Это и был наш разговор. Мы не разговаривали.
Продавец тоже был.

Днём кладбище во власти туристов. Они фотографируют. Читают на табличках имена, которые не могут произнести. Кивают. Уходят. Был одним из них. Сделал снимок. Не знаю чего. Не знаю зачем. Но сделал. Потому что остальные делали. А если делают остальные, делаешь и ты. Закон физики туризма.

К вечеру всё меняется. Туристы уходят. Женщина, которая принесла фрукты, остаётся. Или тоже уходит. Но кто-то остаётся. Кладбище никогда не пустеет. Город, который не спит. Или спит, но легко просыпается. Не знаю. Ушёл до вечера.

У ворот кладбища стоял мужчина. Не охранник. Просто стоял. Прошёл мимо. Он посмотрел на меня. Не зло. Не дружелюбно. Просто посмотрел. Как смотрит кладбище. Как смотрит город.

Вышел на улицу. Машины ехали. Люди шли. Кто-то продавал лепёшки. Купил. Держал как надо. Не дал упасть. Правила были известны. Потому что правила – для живых. Мёртвым они не нужны.

Ем хлеб. Думаю о кладбище.