Смотришь на карту. В Узбекистане даже море есть.
Аральское море.
Это хорошо: страна с морем кажется совершеннее. Начинаешь присматриваться и понимаешь, что это всё равно что продавать квартиру с видом на море после того, как море съехало. Вид остался. Моря нет. А цена есть. Потому что вид — это вид. Даже если он открывается в пустоту.

В советское время в Узбекистане решили выращивать безумное количество хлопка. Хлопок — белое золото. Для этого реки направили на поля. Логично, если смотреть только на одно математическое действие. Хлопок = хорошо. Много хлопка = вдвойне хорошо. Если приходится выбирать между хлопком и морем, хлопок — номер один. Море просто существует. Как парк. Как воспоминание. Как вещи, которые красивы, но ничего не производят.

План сработал великолепно. Хлопка стало больше, моря — меньше. Математика, которую легко понять. Но математика не спрашивает: «Хорошо ли это?» Она говорит: «Так и есть». Этого достаточно. Потому что если задашь вопрос, придётся отвечать. А ответы даются тяжело.

В конце концов исчезло целое море. По-настоящему. Не в переносном смысле. Не «испарилось», как пишут в новостях и отчётах. По-настоящему: вода ушла. И осталось дно. Море без воды. Море, которое теперь стало пустыней. Но карта об этом не знает. Карта напечатана. Карта постоянна. Карта оптимистична. Она говорит: «Здесь море». Смотришь на карту: «Ага, море». Потом смотришь в окно: «Но где?»

Трудно найти место в мире, где человек сумел бы перерисовать карту, не развязав войну. Войны — дело простое. Кто-то побеждает, кто-то проигрывает. Победитель рисует новую карту. Всё понятно. По-человечески. А здесь нашёлся кто-то, кто написал на бумаге: «Больше хлопка». И кто-то, кто написал: «Хорошо». И кто-то, кто не написал ничего.

Хлопок поливали. Это помнят. Не море. Не рыбаков. Не людей, которые жили у воды и получили новое место жительства — на краю пустыни. Мелочи. На картах мелочи маленькие. А когда исчезает море, детали на карте становятся ещё меньше. Пока исчезают совсем.

Стою у Аральского моря. Или там, где оно было. Не знаю, стою ли я на берегу. Ведь берега нет. Есть только конец. А дальше начинается пустыня. Без перехода. Без предупреждения. Как история, которая обрывается на середине предложения.

В пустыне стоят корабельные остовы. Настоящие корабли. Настоящие остовы. Не в воде. На земле. Корабли на суше. Как рыбы в воздухе. Они существуют, хотя их здесь быть не должно. Память о том, чего они сами уже не помнят.

Сфотографировал. Остов корабля. Не знаю зачем. Может быть, хотел сказать: «Я видел». Но что я видел? Корабль? Море, которого нет? Посмотрел на карту в телефоне. Там море. Синее пятно. Красиво. Всё в порядке. Всё на месте.

Поднял глаза — пустыня. Серая, нереальная, но настоящая. Убрал телефон в карман. И продолжил смотреть. Смотреть — всё, что осталось. Когда море ушло, остаётся только смотреть.

Корабельные остовы. Пустыня. Где-то далеко — хлопок, который поливали.