Старый город Самарканда – место, где история всё сделала правильно. Он не похож на города, где кто-то сказал: «Давайте построим старый город», – и в девяностые построили новый старый город. Здесь история, которой не нужна табличка «Настоящее». Она просто есть.
И это нервирует туристов. Потому что как фотографировать то, что уже сфотографировали все? Как стоять на площади Регистан и придумать что-нибудь оригинальное? Ничего не придумываешь. Стоишь. Смотришь. Потом фотографируешь. Так же, как все остальные. Тот же ракурс. Тот же свет. Потому что это единственный ракурс, единственный свет, единственное место. Регистан не даёт ошибиться. Регистан, как хороший учитель, задаёт задачу и сразу даёт ответ.

На площади стоят три медресе – бывшие исламские религиозные школы. Все три красивы. Все три разные. Но для туристов они сливаются в одно – место, где обязательно нужно побывать.
Стою посередине и думаю: пробовал ли кто-нибудь сфотографировать все три одновременно? Не по очереди. Сразу. Одним кадром. Наверняка пробовал. Наверняка эта фотография уже есть в интернете под названием «Самарканд», с сотнями сердечек и подписью «OMG so beautiful».

Потом замечаю: у стены одного медресе стоит мужчина и что-то продаёт. Не зазывает. Не предлагает. Просто стоит. Перед ним стол. На столе вещи. Не знаю, что за вещи. Не спрашиваю. Если спрошу, придётся что-нибудь купить. А если куплю, придётся тащить эту «вещь» с собой. А потом объяснять, почему в сумке лежит какая-то штука, купленная у самаркандского медресе, назначения которой никто не знает. Поэтому просто смотрю на него. Он смотрит на меня. Оба знаем правила игры. Он знает, что я не куплю. Я знаю, что он это знает. Наше молчаливое соглашение. История наблюдает со стороны.

История привыкла.

The post 5. Самарканд first appeared on PRIIT POOLAR.

Шахи-Зинда. Самаркандское кладбище.

Иду по аллее, которая шире моей домашней улицы. По обеим сторонам стоят большие сооружения – не могилы, мавзолеи. Высокие. Красивые. Дорогие. Сколько должна стоить здешняя жизнь, чтобы смерть могла позволить себе такой адрес?

Смерть, похожая на жизнь, или жизнь, похожая на смерть. Зависит от времени суток. Утром, когда светит солнце и кто-то убирает, это жизнь. Вечером, когда солнце исчезает, уже не поймёшь, что именно.
Люди гуляют, разговаривают, сидят, едят.

Видел женщину, которая принесла миску фруктов. Не для себя. Для кого – не знаю. Может, на могилу. Может, себе. Может, и туда и туда. Не спрашивал.

На кладбище есть кафе. Настоящее ли это кафе или просто место, где люди сидят? Но там есть стол. И стулья. И кто-то сидел. Сел и я. Не то чтобы хотелось. Но если кто-то садится, садишься тоже. Сосед напротив смотрел в сторону могилы. Или не на могилу. Просто смотрел. Смотрел и я. Смотрели вместе. Это и был наш разговор. Мы не разговаривали.
Продавец тоже был.

Днём кладбище во власти туристов. Они фотографируют. Читают на табличках имена, которые не могут произнести. Кивают. Уходят. Был одним из них. Сделал снимок. Не знаю чего. Не знаю зачем. Но сделал. Потому что остальные делали. А если делают остальные, делаешь и ты. Закон физики туризма.

К вечеру всё меняется. Туристы уходят. Женщина, которая принесла фрукты, остаётся. Или тоже уходит. Но кто-то остаётся. Кладбище никогда не пустеет. Город, который не спит. Или спит, но легко просыпается. Не знаю. Ушёл до вечера.

У ворот кладбища стоял мужчина. Не охранник. Просто стоял. Прошёл мимо. Он посмотрел на меня. Не зло. Не дружелюбно. Просто посмотрел. Как смотрит кладбище. Как смотрит город.

Вышел на улицу. Машины ехали. Люди шли. Кто-то продавал лепёшки. Купил. Держал как надо. Не дал упасть. Правила были известны. Потому что правила – для живых. Мёртвым они не нужны.

Ем хлеб. Думаю о кладбище.

The post 6. Город мёртвых first appeared on PRIIT POOLAR.

В Казахстане всё было на Camry. В Узбекистане всё – на Chevrolet. Смотришь налево – Chevrolet. Направо – Chevrolet. Назад и вперёд уже не смотришь. И так всё ясно.

Белый. Chevrolet.

В первый день показалось, что одна и та же машина попадается несколько раз. На третий день стало ясно: дело не в памяти. Они и правда все одинаковые. Та же модель. Тот же цвет. То же лицо. Как люди, живущие в соседней квартире: видишь их каждый день, но не знаешь, всё время это один и тот же человек или их несколько.

Осталось ощущение, что машины здесь продают по одной-единственной цветовой карте. Один-единственный лист, на котором написано: «Белый». Все остальные листы вырваны. На странице написано: «Белый». И никто не спрашивает. А если спросишь, получишь ответ, который и так знаешь.

Когда навстречу попадалась чёрная машина, возникало желание сфотографировать. Редкий вид. Как у орнитолога, который впервые увидел чёрного аиста. Дышишь тихо. Не шевелишься. «Это настоящее?»

Потом она проезжает мимо, и снова остаёшься один. С белыми Chevrolet. Но знаешь, что видел. Или думаешь, что видел. С памятью всегда так: на третий день уже ничего не знаешь.

Кто-то считает птиц. А тут считал Chevrolet не белого цвета. К концу дня результат был нулевой. Но ноль – тоже результат. Ноль – это факт. Ноль – то, что можно сказать, если кто-то спросит: «Увидел что-нибудь интересное?» И ответить: «Увидел много белого».

Никто не спрашивает дальше.

И вот… вот появилась чёрная машина. Или показалось, что появилась. Не знаю. Не смотрел.

The post С лёгким паром – белый Chevrolet first appeared on PRIIT POOLAR.

Смотришь на карту. В Узбекистане даже море есть.
Аральское море.
Это хорошо: страна с морем кажется совершеннее. Начинаешь присматриваться и понимаешь, что это всё равно что продавать квартиру с видом на море после того, как море съехало. Вид остался. Моря нет. А цена есть. Потому что вид — это вид. Даже если он открывается в пустоту.

В советское время в Узбекистане решили выращивать безумное количество хлопка. Хлопок — белое золото. Для этого реки направили на поля. Логично, если смотреть только на одно математическое действие. Хлопок = хорошо. Много хлопка = вдвойне хорошо. Если приходится выбирать между хлопком и морем, хлопок — номер один. Море просто существует. Как парк. Как воспоминание. Как вещи, которые красивы, но ничего не производят.

План сработал великолепно. Хлопка стало больше, моря — меньше. Математика, которую легко понять. Но математика не спрашивает: «Хорошо ли это?» Она говорит: «Так и есть». Этого достаточно. Потому что если задашь вопрос, придётся отвечать. А ответы даются тяжело.

В конце концов исчезло целое море. По-настоящему. Не в переносном смысле. Не «испарилось», как пишут в новостях и отчётах. По-настоящему: вода ушла. И осталось дно. Море без воды. Море, которое теперь стало пустыней. Но карта об этом не знает. Карта напечатана. Карта постоянна. Карта оптимистична. Она говорит: «Здесь море». Смотришь на карту: «Ага, море». Потом смотришь в окно: «Но где?»

Трудно найти место в мире, где человек сумел бы перерисовать карту, не развязав войну. Войны — дело простое. Кто-то побеждает, кто-то проигрывает. Победитель рисует новую карту. Всё понятно. По-человечески. А здесь нашёлся кто-то, кто написал на бумаге: «Больше хлопка». И кто-то, кто написал: «Хорошо». И кто-то, кто не написал ничего.

Хлопок поливали. Это помнят. Не море. Не рыбаков. Не людей, которые жили у воды и получили новое место жительства — на краю пустыни. Мелочи. На картах мелочи маленькие. А когда исчезает море, детали на карте становятся ещё меньше. Пока исчезают совсем.

Стою у Аральского моря. Или там, где оно было. Не знаю, стою ли я на берегу. Ведь берега нет. Есть только конец. А дальше начинается пустыня. Без перехода. Без предупреждения. Как история, которая обрывается на середине предложения.

В пустыне стоят корабельные остовы. Настоящие корабли. Настоящие остовы. Не в воде. На земле. Корабли на суше. Как рыбы в воздухе. Они существуют, хотя их здесь быть не должно. Память о том, чего они сами уже не помнят.

Сфотографировал. Остов корабля. Не знаю зачем. Может быть, хотел сказать: «Я видел». Но что я видел? Корабль? Море, которого нет? Посмотрел на карту в телефоне. Там море. Синее пятно. Красиво. Всё в порядке. Всё на месте.

Поднял глаза — пустыня. Серая, нереальная, но настоящая. Убрал телефон в карман. И продолжил смотреть. Смотреть — всё, что осталось. Когда море ушло, остаётся только смотреть.

Корабельные остовы. Пустыня. Где-то далеко — хлопок, который поливали.

The post 7. Аральское море first appeared on PRIIT POOLAR.

В Узбекистане едят плов. Факт, который не искал. Шёл по улице, и запах сам меня нашёл. Тяжёлый. Не плохой. Как мысли, которые приходят ночью. Не знаешь, откуда они берутся. Но знаешь, что избавиться от них не получится.

Плов — это рис. Плов — это мясо. Плов — это морковь. Но плов — ещё и нечто другое. Плов — это предлог. Можно пригласить кого-нибудь в гости и сказать: «Будем есть плов». И человек придёт. Потому что плов — не просто еда. Плов — это событие. Его едят, когда не знаешь, чего хочешь. А если знаешь — всё равно ешь. Потому что едят все остальные, а ты не хочешь быть тем, кто скажет «нет».

Неужели Ташкент именно такой? Город, где фонтаны разговаривают, но никто не слушает. Город, где плов — больше, чем еда. Город, где метро красивее, чем нужно.

Возможно. А может, слишком много думаю. Ташкент не даёт думать. Ташкент позволяет смотреть. И есть. И просто быть.

The post С лёгким паром – плов first appeared on PRIIT POOLAR.

Кто-то тушит костёр ведром. Кто-то — шлангом. Кто-то тушит стометровый газовый факел ядерной бомбой.

Три года пробовали. Ведром. Шлангом. Долгое время. Три года, которые запомнятся. Не это. А то, что кто-то пытался. Три долгих года. И тогда отказались. Или нет. Нашли другой путь. Тот, которого никто другой не нашёл. Или не захотел. Или нашёл, но его отправили в отпуск.

Потом кто-то на совещании предложил: «Что, если применить ядерную бомбу?»

Обычно человека с таким предложением отправляют лечиться.
А там сказали: «Попробуем».

Разницу трудно объяснить. Не в том дело, что ядерная бомба — хорошая идея. А в том, что кто-то выслушал. И кто-то согласился. И кто-то сделал.
Восхитительная логика Советского Союза.
Работает.
Или работала.

Пока никто не спрашивает: «А что, если не надо?»

Три года горело. Никто точно не знает, сколько газа за это время улетело в небо. И никто не спрашивает. Если спросишь, придётся отвечать. А ответ — число. Число большое. Поэтому лучше не спрашивать. Лучше сказать: «Факел погас через 20 секунд после взрыва». Это звучит хорошо.

20 секунд.
Быстро. Эффективно.

Говорят о суммах, в которых нулей больше, чем ночных мотыльков на острове Фукуок. Правда ли это — неизвестно. Сколько мотыльков было на Фукуоке — тоже неизвестно. Но нули — штука интересная. Один ноль — десять. Два — сто. Три — тысяча. А потом наступает момент, когда считать уже не хочется.

Советский человек был практичным. Если факел высотой сто двадцать метров горит три года и не собирается гаснуть, пожарных не вызывают. Пожарная служба маленькая. Пожарная служба — местного масштаба. Пожарная служба нужна, когда горит соседский дом. Но газовое месторождение — не соседский дом. Газовое месторождение — это то, чего никто не видит. А если никто не видит, можно мыслить масштабно.

Позвали ядерных физиков. Если отступить на шаг назад, это логично. Газ — энергия. Ядерная бомба — энергия. Энергия побеждает энергию. Или проигрывает. Или превращается в другую энергию. В этом смысле с физикой всё ясно. Но физика не спрашивает: «Хорошая ли это идея?» Физика говорит: «Это возможно». Этого достаточно. Возможность ведёт к совещанию. Совещание ведёт к решению. Решение ведёт к дыре. Дыра ведёт к бомбе. А бомба ведёт к…

Через 20 секунд факела нет.

Всё началось с бурения. Искали газ. Газ нашли. Нашли немного больше, чем нужно. Скважина обрушилась. Газ загорелся. Вопрос уже не в том, где найти газ. Вопрос был, как от него избавиться.

Неподалёку от газового месторождения Урта-Булак. Или там, где оно было. Не знаю даже, насколько это «неподалёку». Близость — понятие относительное. Если кто-то взорвал ядерную бомбу, то где рядом? А где далеко? Факела нет. Факт, который можно проверить. Посмотрел. Факела не увидел. Увидел пейзаж. Увидел пустыню. Место, похожее на любое другое. Ядерная бомба не оставляет следа, который заметит турист. Она оставляет след, который измеряют. Измерение — это работа. Работа — это то, чем туристы не занимаются. Мы смотрим. Мы фотографируем. Мы уезжаем.

Уехал.
Не фотографировал.
Что тут фотографировать? Пейзаж, похожий на любой другой? Скважину, которой не видно? Факел, которого нет?

Сфотографировал свою обувь. Они были там.

The post 8. Советский огнетушитель first appeared on PRIIT POOLAR.

Первое, что замечаешь, — это зубы.
Золотые.
Не то чтобы ты специально их искал.
Они сами тебя находят. Блестят. Оказываются именно там, куда ты смотришь. А если не смотришь, кто-нибудь улыбается — и ты всё равно смотришь.

Думал, что это признак состоятельности. Чем больше золота во рту, тем успешнее жизнь. Логично. Золото — это деньги. Деньги — это успех. Успех — это улыбка. Золотая улыбка — конечный продукт.

Вот что видишь, когда человек чего-то добился.
Чего именно? Не знаю. Но чего-то.

Позже узнал.

Когда зуб нужно восстановить, на него нередко ставят золотую коронку. Не потому, что так шикарнее. А потому, что она должна служить долго. Разницу трудно понять, если приехал из места, где всё стараются спрятать. В Эстонии зубы чинят так, чтобы никто ничего не заметил. В Узбекистане — если уж ставить коронку, то пусть её видят все.

Зачем прятать? Золото дорогое. С какой стати оно должно выглядеть как обычный зуб? Это и есть зуб. Но не только. Он словно говорит: «Я здесь. Я золотой. Я надолго».

В Эстонии отдаёшь стоматологу целое состояние, чтобы зубы выглядели как настоящие. В Узбекистане целое состояние помещают прямо в рот. Это инвестиция. Не красота. Красота — побочный эффект. Как хлопок у Аральского моря.

Речь не просто о символе статуса, а об удачной инвестиции. Статус — это то, что ты показываешь. Инвестиция — то, чем пользуешься. Золотой зуб — и то и другое. Утром, когда улыбаешься, он обозначает статус; вечером, когда жуёшь что-нибудь твёрдое, работает как инвестиция. Он выдерживает.

Я смотрел на человека, который улыбался. Не мне. Просто улыбался. Ведь улыбаться естественно. А естественная улыбка показывает зубы. Зубы показывают золото. А золото показывает, что человек всё хорошо обдумал.

Дольше, чем я.

Потрогал свои зубы. Они белые. Или желтоватые. Или что-то среднее. Они не блестят. Они не инвестиция. Они просто есть.
Как Аральское море, когда оно ещё было морем.
Как вещи, которые существуют, но которых никто не замечает.

The post С лёгким паром – золотые улыбки first appeared on PRIIT POOLAR.

Если приедешь из страны, где стоматологу отдают кучу денег за то, чтобы рот выглядел так, будто в нём ничего не делали, Узбекистан освежает. Здесь инвестиция идёт прямо в рот.
Золотые улыбки на улицах.

Но откуда-то ведь должно браться золото, которым заставляют сиять улицы. Люди не рождаются с золотым блеском в глазах и двадцатью четырьмя каратами в дёснах. Для этого есть Зарафшан. Город, само существование которого — географический абсурд.

Смотришь на карту: пустыня Кызылкум. Песок, пыль, жара, пустота. И вдруг — посреди ничего вырастает город.

Когда-то советские инженеры посмотрели на эту пустоту, сплюнули пыль и решили: «Построим здесь город. Потому что здесь есть золото». А если в Советском Союзе решали, что посреди пустыни должен появиться город, город появлялся. Никто не спрашивал, хочет ли этого пустыня. Или люди.

План был.
План был законом.
Единственная причина существования Зарафшана — Мурунтау.

Мурунтау — не «маленькая ямка посреди степи». Это крупнейший в мире открытый золотой рудник. Яма настолько огромная, что, стоя на её краю, теряешь ощущение реальности быстрее, чем среди фальшивых замков Magic City в Ташкенте. Это кратер, который смотрит не в космос, а в тёмное сердце Земли. Яма, производящая богатство, которого ни один шахтёр никогда не подержит в руках.

В советское время здесь действовала закрытая система. Не просто «закрытый город», а физический и психологический пузырь. Садясь в поезд до Зарафшана, ехал не просто в город — попадал в самый секретный золотой котёл страны. Система была простой: пустыню брали в кольцо оцепления, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Потому что золото тяжёлое, а у людей пальцы лёгкие.

Золото добывали в промышленных масштабах. Если перед тобой тонны земли, а где-то в них затерялся грамм золота, пинцетом его не ищут. Берут целую гору, перемалывают в порошок, пропитывают цианидом и смотрят, что останется. Это химия. Или колдовство. Или и то и другое.

Советская промышленная романтика: яд, пыль и огромные самосвалы, которые издали похожи на ночных мотыльков на вьетнамском острове Фукуок, а вблизи весят сто тонн.

Куда уходило золото? Прямо под контроль государства. Не в сумку, не в чемодан. Оно двигалось эшелонами под охраной людей, которые не улыбались. Даже золотой улыбкой. Золото отправлялось в Москву, чтобы кто-то мог вписать в бумагу новую цифру. Цифра была большой. Саму цифру не показывали.

В Советском Союзе золото делили на две части. Одна часть шла государству. Вторая часть шла государству. Третьей части не существовало. Простая математика, понятная даже шахтёру. Но человек — существо изобретательное. Особенно когда стоит на краю кратера и смотрит вниз, где тонны земли соседствуют с граммами мечты.

Я спросил одного старого шахтёра: «Тяжело вам?» Посмотрел так, словно его спросили, мокрая ли вода.
«Тяжело? — переспросил он. — Гора тяжёлая. Цианид тяжёлый. А мечта — мечта лёгкая».

Не стал спрашивать, что это за мечта. И так знал. Мечта — это однажды, однажды открыть рот, а там золото. Не мечта, а настоящее золото. Как в Зарафшане. Как в Мурунтау. Как везде, где люди копают, надеются и продолжают копать, даже когда надежды становится меньше, потому что надеяться тяжело, а копать легче.

Там, где есть золото и закрытая система, появляются легенды. Потому что человек изобретательнее любой советской службы безопасности. Рассказывают истории о мужчинах, которые пытались выносить золото между зубами. Не в виде коронок, а переплавленными кусочками, надеясь, что никто не заглянет им в рот. Рассказывают и о рабочих, которые отливали из золота гайки и болты, прикручивали их к машинам, а потом пытались вывезти как металлолом.

«Что это?» — спрашивал охранник.
«Гайка», — отвечал рабочий.
Гайка была тяжёлой. И жёлтой.
Охранник был уставший и хотел домой.

Кому-то удавалось, кого-то ловили. Те, кого ловили, больше не рассказывали. А те, кого не поймали, вероятно, позже пили чай в Самарканде и смотрели на площадь Регистан с таким же умным видом, как и автор этих строк.

Сегодня Зарафшан открыт. Или почти открыт. Или открыт так, что никто не знает, открыт он или закрыт. Граница размыта. Как пыль. Как цианид. Как вещи, которые существуют, но которых не видно. Вместо советской системы теперь капиталистическая реальность, которая выглядит точно так же, только вывески новые. Карьер стал ещё больше. Золото по-прежнему куда-то движется, там его взвешивают и проверяют, а люди всё так же улыбаются.

Смотрю на свою руку. Золота на ней нет. Смотрю на кроссовки — они покрыты жёлтой пылью Кызылкума. Пылью, в которой, возможно, есть пара атомов золота из крупнейшего месторождения мира.

Кроссовки теперь ценные. Или нет. Смотря как измерять.

Еду дальше. На белом Chevrolet. Потому что даже в золотом городе ни на чём другом не ездят.

The post 9. Сердце пустыни Кызылкум first appeared on PRIIT POOLAR.